Мой 2018-ый

Ох, год выдался насыщенный.

Нике пошел четвертый год. Увлекается пони, муми-троллями и вырезанием всего, что можно только вырезать из бумаги. Уже немного говорит на английском, ходит на теннис для самых маленьких и, если остаются силы, прыгает по нашим с женой нервам.

Я все еще работаю там же, в русско-английской компании — Бадуу. Решаю по мере возможности проблему одиночества в эпоху Интернета. Здесь вроде все складывается и, быть может, со следующего месяца возглавлю команду программистов.

Лондон уже не кажется таким уж тусклым местом, хотя и хотелось бы почаще заезжать в Россию.

Блог этот переживает кризис идентичности, надеюсь в наступившем году больше писать на технические темы в ущерб всякой частной текучке.

В плане образовательном я одолел целых пять онлайн-курсов на тему околопрограммистской математики, что давно планировал. Далось так легко, что даже подозрительно.

Увлекся вопросами разработки виртуальных машин для языков программирования и написал аж три статьи на Хабр по теме. За виртуальными машинами в очередной раз разгорелся интерес к устройству компиляторов и в новом году думаю эту тему развить в какие-нибудь открытые проекты по теме.

Публичных проектов в этом году было не так много, но теории в голове появилось так много, что грешно будет не опробовать новые знания на практике.

Было весело, а будет еще веселее! С Новым годом, друзья!

Мой 2017-ый

Это был неплохой, в общем-то, год!

Дочь Ника вовсю уже чирикает по-русски, носится по дому и стоит на голове. С первых дней нового года она ходит в детский сад — знакомится с английским перед русско-английской школой.

Ах, да, мы обживаем первый наш дом, что был прикуплен в одном из юго-западных районов Лондона. Все эти переезды сильно сказались на обычных самообразовательных усилиях, но зато теперь есть куда складывать книги.

Я пообвыкся с Лондоном и Бадуу, русско-английской компанией с офисами в Лондоне и Москве, и пару раз оказывался в российских командировках — что приятно. Завел и активно вел этот блог (35 постов!), в конце концов.

Из образовательного: проработал и прорешал еще одну замечательную книгу по основам матлогики и доказательствам; ознакомился с классикой нарратологии, прочитал пару книг по дизайну игр и антологию литературы Древнего Египта; прошелся по полному сборнику русских сказок — и написал на эту тему пару постов.

В качестве хобби сделал тройку любопытных (4–5 десятков звезд на Github) и бесполезных проектиков для Емакса: elfuse, toy-orgfuse, elpygen.

Словом, не скучал. С Новым годом, друзья!

Не мой город Лондон: обычный телефонный разговор

В тот год мы жили совсем близко от железнодорожной станции, идти до дома было всего ничего — минут пять. Ну самое больше — пятнадцать, это если задержаться, заскочить в бабай-шоп или супермаркет.

Шел я, в общем, приятным весенним вечером домой, делая небольшой круг, чтобы выветрить рабочие дела из головы, и заодно поразмышлять над предстоящим переездом в свежекупленный дом. Вдруг раздался звонок, я поднес мобильник к уху и женский голос с сильным индийским акцентом произнес:

— Простите, сэр, я звоню из Верджин Медиа. Вы заказывали подключение на новый адрес?

— Да, заказывал. Мы переезжаем на новый адрес и хотели бы сохранить текущий контракт. Это, насколько понимаю, стоит фунтов двадцать?

Молчание секунд на десять, стук по клавишам. Напряженный голос:

— Простите, сэр. Вы не хотите договор, включающий кабельное телевидение на сто каналов, проводное Интернет-подключение и эксклюзивные спортивные передачи?

— Нет, спасибо. Я просто хочу тот же Интернет, с той же шириной канала и тем же договором, но на новом адресе.

Молчание, неуверенный ответ:

— Простите, сэр, но на другом адресе вы не можете использовать тот же договор, который у вас сейчас.

— Подождите! Но в договоре указано, что в пределах общего почтового кода я всегда могу осуществить перенос на новый адрес.

— Простите, сэр. То есть вы не хотите кабельное телевидение, удобное и надежное проводное подключение и спортивные передачи?

— Нет. Я переезжаю, и просто хочу сохранить текущие условия на новом месте.

Молчание. Я не уверен, что она меня поняла.

— Простите, сэр. Вы хотите сделать подключение по другому адресу?

Да, чертовски хочу!

— Простите, сэр. Подключение стоит шестьдесят фунтов, а перенос договора — двадцать. Может, вы все же хотите телевидение.? Это почти то же самое, но вы получите возможность купить расширенный Интернет-канал.

Я остановился, присел на придорожную скамеечку и удивленно переспросил:

— То есть восемьдесят фунтов за простой переезд? А почему нельзя просто сохранить договор, как указано на сайте и в договоре?

— Простите, сэр, подключение стоит шестьдесят фунтов. Перенос — двадцать. Простите, сэр, почему вы не хотите телевидение?

Кажется, она читала по бумажке.

— Я вам перезвоню.

— Спасибо, сэр. — с облечением выдохнул голос.

Дома я изложил ситуацию жене, мы вместе перечитали договор — и позвонили еще раз. Другой индус легко оформил нам перенос адреса за двадцать фунтов.

Шотландец о Пелевине, сразу после тропического ливня

По мотивам моей публикации в блоге, той, что о Чехове, в Контакте возникла дискуссия о критериях заметности писателей, русских и всех прочих. Мой собеседник заметил, что затрудняется назвать мирового значения русских авторов современности, я же предложил Пелевина в кандидаты.

И, конечно, в узком русском контексте Виктор Пелевин, особенно «Поколение P», это, безусловно, знаковая книга. Никто, насколько могу судить, не смог настолько же точно осознать и подробно изложить ключевые события русских девяностых.

Вопрос же заключается в том, можно ли Пелевина считать значимым в мировом литературном контексте.

Мировая литература — место многолюдное и шумное, я не слишком к этой какофонии прислушиваюсь; но несколько неожиданным образом знаю, что по меньшей мере эдинбургская читающая публика Пелевина знает и любит.

Об одной моей встрече с шотландским поклонником современной русской прозы…

Не мой город Лондон: Юго-Восточная компания

Полных два часа в день, десять часов в неделю, сорок часов в месяц и порядка четырехсот восьмидесяти часов в год я безальтернативно провожу в электричках «Юго-Восточной компании».

Лет двадцать назад последователи Маргарет Тэтчер разделили национальную железнодорожную компанию — «Британские железные дороги» — на десятки компаний помельче, и с тех пор «Юго-Восточная компания» радует жителей отдельных окраин Лондона своим несравненным сервисом и стабильным ростом цен на услуги.

В Англии мягкая зима, особенно на юге. Температура ниже нуля опускается только несколько раз в год. Повозиться во влажной снежной каше местным детишкам случается и того реже. Потому, видимо, хитрые экономисты насчитали, что заморачиваться надежными поездами не стоит — проще просто как-нибудь пережить проблемное время года.

Местные привыкли к станционным объявлениям вроде:

— Уважаемые пассажиры, восьмичасовой поезд на Викторию отменен из-за листьев на полотне.

Листья на полотне — не шутка, не навальщина и не коррупция. Это официальный термин! Листья на полотне случаются зимой и поздней осенью минимум раз в неделю с тех пор как поезда на южных линиях Англии стали оснащаться упрощенной и удешевленной системой тормозов.

Прямо озвучить дождь или снег как причину задержек все же стесняются, поэтому в дождливые дни часто слышится:

— Уважаемые пассажиры, поезд на Чаринг-Кросс отменяется из-за проблем в сигнальной системе.

Регулярность «проблем в сигнальной системе» заставляет думать, что система эта в Великобритании сохранилась со времен укладки путей, годов эдак двадцатых.

Уменьшение численности персонала железнодорожных компаний — еще одно достижение реформаторов. Доводилось слышать и такое:

— Уважаемые пассажиры, поезд на Бромли Саус отменяется по причине неявки машиниста.

Вообще, стандартных объявлений штуки три-четыре, произносятся они стандартным механистичным женским голосом, и никто им не верит, конечно же. Не верят и сами железнодорожники. Как-то раз мой поезд неожиданно остановился на полпути к Лондону, а знакомый голос объявил:

— Уважаемые пассажиры, поезд задерживается из-за ошибки машиниста.

После чего машинист не сдержался и пожаловался по громкой связи:

— Уважаемые пассажиры, это неправда. Приношу извинения за дезинформацию.

Случаются и проблемы с машинистами:

— Уважаемые пассажиры, приношу глубочайшие извинения, но я случайно пропустил Вашу станцию. Следующий поезд до станции Фаррингдон будет через полчаса.

Будете в Лондоне — обязательно воспользуйтесь услугами «Юго-Восточной»!

Книга: А. П. Чехов о искусстве и литературе

Для себя ли, окружающих ли, но я не могу твердо определить, почему из русской классики именно взгляды Чехова мне интересны больше прочих. Аккуратный юмор, умение подать в рассказе грустную улыбку или злую ухмылку, чистый и лаконичный слог — вероятно, именно это я ценю и люблю в писателях.

«А. П. Чехов о искусстве и литературе» — старая книга, издания еще 1954-го года, это собрание писем писателя, прямо или косвенно посвященных его художественному вкусу или взглядам на литературное творчество. Достать ее было непросто, но усилия мои совершенно точно стоили того.

Здесь, что приятно, можно не продираться сквозь школьные клише или взгляды литературоведов, а ознакомиться с мнением автора в первоисточнике.

Чехов об искусстве…

Прибалтийские зори: большая политика в маленьких Турмонтах

Сегодня не будет нуара, а будет немного геополитики.

Друзья знают, что вырос я в небольшом городке на самом краю Литвы.

Висагинас, в прошлом Снечкус, это типичный советский моногород, построенный под АЭС. Город с закрытием атомной станции стал приходить в упадок, но политическая и культурная жизнь, поверьте, там до сих пор бурлит: то мэра посадят, то молодежь в городском самоуправлении переворот произведет, то столичного администратора-реформатора зашлют…

Но что Висагинас!

Родители мои родом из Турмантаса, последней на литовской стороне станции Варшавской железной дороги. Местные русские и поляки — а деревня до сих пор населена в основном староверами или обрусевшими поляками — по старинке называют это место Турмонтами.

Если верить родителям, то лучшие годы в Турмонтах приходились на шестидесятые-семидесятые годы двадцатого века, когда через станцию ходили непрерывно товарные составы, было даже несколько небольших предприятий, совхоз — хватало работы для всех шестисот человек, что там жили.

Сейчас в Турмонтах осталось не больше двух сотен бабушек-дедушек, а вся культурная жизнь женской половины общины происходит по воскресеньям — в костеле. Мессы в костеле традиционно проводили ксендзы из литовских поляков, одинаково хорошо говоривших на всех обоих знакомым местным языках, польском и русском.

Ксендз — не просто церковный чиновник, но лидер общины, большой и важный человек, он организует бабушек, обсуждает с ними проблемы, покровительствует внецерковной самодеятельности, следит за тем, чтобы деток вовремя крестили и на первое причастие приводили. Хороший ксендз дружит со всеми, знает всех, к нему обращаются, с ним здороваются, его любят.

Так было и в Турмонтах, даже во времена Союза и еще лет десять спутя.

Но времена изменились, и очередная волна перемен дошла даже до моих маленьких Турмонт. Старый ксендз умер, и на смену ему прислали молодого священника-литовца, человека решительного, глубоко верующего и глуповатого. Бабушкам сразу дали понять, что католическая община в Турмонтах прежней уже не будет.

Первая же месса была проведена на литовском — ксендз на польском не говорил вообще. Кружки околоцерковной самодеятельности стали по-немному терять посетитителей. Немолодая в своей массе турмонтская паства жаловалась в Вильнюс на слишком длинные мессы, на неблизкий литовский язык, на радикальные религиозные инициативы энергичного ксендза. Жалобы, конечно, игнорировались, и просто переправлялись самому ксендзу.

Моя родная бабушка в телефонных разговорах стала высказывать крамольные если не атеистические, то по меньшей мере агностицические мысли.

Словом, в турмонтском представительстве Римско-Католической цекрви на национальной и межпоколенческой почве стал назревать конфликт.

Пару месяцев назад у ксендза случился отпуск, и это совпало с приездом из Польши старого друга и дальнего родственника моей бабушки, тоже ксендза. Уверен, им было о чем поговорить; и бабушка, чтобы вспомнить старые добрые костельные времена, предложила поляку провести мессу во временно свободном костеле. И не просто провести, а провести по-старому, мессу небольшую и понятную — на польском языке.

Это был успех. В то воскресенье в костеле народу случилось значительно больше обычного; я легко могу представить довольных бабушек, медленно расходящихся домам, степенно обсуждающих главную новость последних месяцев и лет — чудесное богослужение в польском исполнении.

Для литовца это был страшный удар, ножом — и в спину. Месса на польском, проведенная поляком из Польши, в литовском костеле, за спиной… В следующее же воскресение его речь была посвящена подлости польской паствы в целом, и моей бабушки в частности.

Войны между Польшей и Литвой так, к счастью, не случилось; и церковного раскола не произошло. Бабушка моя в порядке, хотя в последнем нашем разговоре чувствовалось — она переживает, и ей очень хотелось выложить всю эту историю кому-то, пускай даже и совершенно невоцерквленному внуку.

Такая вот буря в стакане, да.

Не мой город Лондон: Юго-восток

Когда москвичи говорят о Питере, они имеют ввиду роскошный имперский Центр, забывая о прелестях Просвета, или Гражданки, или Автово, или любых других мест, где люди живут на самом деле. Впрочем, контрасты восточноевропейских городов не идут ни в какое сравнение с разницей между районами в Англии.

Меня, в общем-то, не касаются богатые и благополучные юго-западные, западные, северные районы города. С работы я еду через Люишем, что на юго-востоке, и выхожу из поезда на границе Бромли, городка, влившегося в мегаполис всего несколько десятилетий назад.

Люишем — небогатый пригород, обитатели которого когда-то работали на заводах, портах и электростанциях, каковых было много к востоку от центра Лондона. Люди здесь говорят на одном из многочисленных рабочих диалектов английского — даже приезжие с других областей Англии не всегда его могут понять.

Мой район, Гроув-парк, был построен в конце двадцатых на окраине Люишема как комплекс социального жилья. В те времена Британия действительно была Великой, и даже социальные постройки были, в общем-то, полноценными английскими домиками на две-три спальни, со среднего размера садиком за домом и небольшим газончиком перед ним. Сейчас таких уже не строят. Современное социальное жилье это аналог наших тесных и убогих ДГТ, «домов гостиничного типа», к которым приличные люди стараются не подходить слишком близко.

Даунэм — деревня, к которой относится социальная застройка — пережил несколько волн миграции. Самые старые обитатели — семьи английских рабочих; в семидесятых сюда, как в дешевое место, прибыли черные переселенцы с островов Карбиского моря; и, наконец, в нулевых прибыли мы, восточноевропейцы.

Забавно, но та часть Бромли, что к югу от Даунэма, считалась районом поприличней. Дома там основательные, викторианские, на глаз можно сказать, что в них не меньше 4–5 спален. Когда-то жители благополучного Сандридж-парк даже отгородились от пролетариев полутораметровой стеной; стена потом разделяла классы полных три десятилетия.

Улица на улицу здесь не приходится. На моей Норсовер обитают аборигены-англичане, поэтому стихийных свалок не водится, и соседние дома относительно ухоженные и аккуратные. Но по дороге к станции я иду через улицы похуже, где доводится перешагивать через кучи вываленного прямо на тротуар мусора или оглядываться на шпановатого вида компании бездельников-подростков.

Очень надеюсь, что задержаться надолго в Даунэме не придется.

Пятничный нуар: Стрингер

Стилистические элементы оригинального нуара, его песимистический взгляд на мир широко используются в современном кино; и хотя как некий самостоятельный поджанр криминальной драмы нуар давно уже перестал существовать, влияние «темного» кино ощущается и будет, видимо, общущаться в Голливуде еще долго.

Сегодня я представляю фильм, жанр которого определить непросто, но режиссер которого хорошо понимает, как надо снимать картины о ночной жизни больших городов: «Стрингер» (англ. Nightcrawler) 2014 года.

/images/nightcrawler-poster.jpg

Неожиданно приятный фильм, пускай даже и довольно попсовый в своем отсутствии глубокой морали, и американский по стилю. Элементы нуара здесь: ночь, циничный герой, машины (почти неонуарный «Драйвер» в этом смысле), криминал.

Рекомендую!

Не мой город Лондон: город и литовцы

Тот Лондон, куда в мечтах хотел уехать жить один известный российский певец ртом, и Лондон, каким его знают и обживают литовцы — места разные. Настолько разные, что, кажется, находятся в разных странах. Разница, в частности, возникает из-за того, что литовцы в этом самом Лондоне проживают практически, певцам же ртом и прочим мечтателям реалистичность не требуется.

Давным давно, во времена, когда я еще жил в Санкт-Петербурге, а население Литвы в большинстве своем уже переместилась на остров, пришла мне в голову идея: посмотреть на жизнь соплеменников в краях туманных.

Мне удалось созвонится с бывшим одноклассником — и тот пригласил на пару пива к себе к гости, в район Камден-таун, что славится ближневосточными иммигрантами, парой польских-украинских кварталов и, собственно, литовцами.

Мы встретились у метро, откуда приятель сразу повел меня в украинский магазин, чтобы прикупить выпивки и закуски. От магазина надо было пройти с полтора километра до дома, и по дороге я нервно оглядывался по сторонам. Народ вокруг шатался будто бы знакомый: коротко стриженый, чаще в трениках, слышались обрывки если не польского мата, то суржика или шпановского русского.

Знаете то чувство, что возникало в девяностые, когда предстояло минут тридцать топать через привокзальный район.?

Мои знакомые вшестером снимали типичный английский дом на три спальни и гостиную, с большой кухней, выходящей окнами в сад. Садик, конечно, был по самую голову забарахлен всякой ерундой. На пиво и приветствия спустилось почти все население жилища.

Почти все — мои еще литовские знакомые, усталые и грязноватые после долгого рабочего дня. В беседах свои будни они старались не обсуждать, но чувствовалось, что некоторые из них еще мечтали по молодому делу о большом будущем в большом городе.

С ними жил еще один украинец, который был постарше среднего обитателя дома, и уже не смотрел на иммигрантскую жизнь с оптимизмом. В Англии он жил с десяток лет; и зарабатывал стоителем относительно прилично. Жилье купить на месте не выходило, а обустроенный на заработки дом в родных краях пустовал — возвращаться не выходило по деньгам.

Вечер быстро и неинтересно закончился, а на следующий день я со странным чувством улетел обратно в Россию. Иммигрантам больше не звонил, но кое-что знаю о дальнейших их судьбах.

Встречавший меня одноклассник все же собрался в кучу и заново выучился на сушиста, махнув рукой на свое околоинженерное образование. Другой принял, так сказать, судьбу строителя и стал впоследствии прорабом. Про украинца я больше никогда не слышал.

Ребята чуть более шпановатого характера вроде так и мотаются по всякого рода подработкам.

Тот из литовцев, что отличался — неподкрепленными ни умом ни волей — амбициями, еще долго мотался между Литвой, Лондоном и Московой; даже хотел было податься в православные священники; но в итоге вышагнул из окна дома на четвертом этаже.

Такие дела. «Жизнь пройти — не поле перейти», как говорил один очень известный фаталист.